Мария Тима,


Дві войны я пережила

Автор оповіданья "Дві війны я пережила", родом из Ганчовы,
Горлицкого повіта, тепер [1951] в Западной Польщі на Познанщині.

Я родилась в селі Ганчова, Горлицкого повіта. Родиче мои Антоний и Юстина Тима уж покойны. Ту хочу описати, як я переривала першу и другу світову війну.
Ой тяжкы то вощины часы, тож не роздувайте, люде, военный огонь, лем гасте го, гасте и не дайтеся йому розгоріти.
Была я ище дуже малым дівчатом, може 6 роков мні было, то я дуже не памятам першу війну. Памятам, як йшло войско через наше село: пришло из Словакии и назад прудко ся цофло на Словакию, Але до днесь не знам, ци то было русске ци австрийске. Потом пришло дуже русского войска из Польшы и тоты зостали долго в нашом селі и сусідных селах. Фронт был на Бескиді. Кулі летіли на Высову и Блихнарку, а и в нашом селі упало пару. Одной жені велика куля впала до хижы. Муж был на війні, а она с одным дівчатом осталася дома. Встала рано и ся обувала, же треба втікати, а ту лем раз влетіла куля. Дівчату оторвало пяту на ногі, а жені трафило до груди. Ище вьілетіла надвір и скричала ратунку, але уж не довезли єй до шпыталя, бо умерла в дорозі. А дівча вилічили — мала пяту с чужого тіла, але єй все боліло, и нога была коротша от той здоровой.
Высову и Блихнарку выгнали. Ой як плакали тоты люде! Несли перины, провадили діти за рукы, а де кто — корову. Але што мали веце, то всьо зостало. Там сыло войско их працу, и пару хиж спалили.
Хлопы майже всі были забраны на війну, лем пару старых лишили.
Який был плач й страх, то не дастся описати. Наша хижа была при дорозі, што веде зо Словакии в Польшу. Коло нашой хижы была муруванна каплиця. Одного нашого сусіда напал страх, бо имосць повіла, же певно треба буде втікати, то люде брали перины и носили до той капличкы. Але сами ся не ховали, лем ходили коло ней, плакали и молились. На дорозі была варта войскова, то пришол. к ним один вояк и покричал, жебы брали перины и додому ишли, же кулі уж не будут падати.
В нашой хижі мешкал якийсь старший офицер, котрый с нами дуже добре обходился. Нас было дві, старша сестра и я, а и мама с нами. Няньо были при войску. Мы зо сестром часто спали обуты и посбераны. Мама майже не спали, лем так перестоювали коло нас цілыми ночами.
Одного разу смотрю на дорогу, а ту иде двох вояков на конях с горы долов селом, идут и барз роззерают. То была патроль зо словацкой стороны. А ту лем раз выскочил один вояк с помеж хиж, тыж на кони, и так сміло прискочил к тым двом, скричал, жебы ся поддавали, и заставил до них пику. То один зараз зоскочил с коня, вшитко познимал и ся поддал. А другий ся не поддавал, то го тот, што был сам один, пробил пиком. Упал коло коня и так рычал, як звірь, и дуже страшно выглядал. Прилетіло веце вояков с помеж хиж и того, што ся поддал, деси повели, а того пробитого завели до нашого сусіда, дали му сісти коло пеца, а мы діти призералися на него. Вшиткы го жалували, же го барз болит, але він нас нич не розуміл, бо то был якийсь мадьяр. А тот, што ся поддал, был словак.
Потім взяли того раненого на віз и везли до шпыталя — до Лосья ци до Горлиц. Але в Лосью пришол к нему якийсь офицер и го жалувал, а тот раненый на возі вырвал ніж из-за холявы и пробил того офицера, тай там го добили и прислали відомость тому воякови, што го пиком пробил, бо він хотіл знати, ци вылічится.
Пак што раз меньше было чути стрілянья, а поволи и войско одышло.
Пришла ярь. Як сніг згиб, то лукы коло села были так. зруйнуваны конями, што треба, было дуже ся натрапити, абы их хоц як-так поровнати.
Люде бралися ярувати, но не было што запрячи до воза и плуга. Дакто мал дакого кониска, што войско лишило, та такого, што не мог ногы волочити. А до того — не было што сіяти, бо што не забрали, то войско коньми скормило. Люде хворіли на оспу и иншы заразливы слабости. Всяди смерділо, то и люде хворіли от той нечистоты.
По яри было барз голодно, але и так было весело — по полях пастушкы співали.
Прудко минула весна и літо, но все не было спокою. Молодых хлопцев кликали до ассентерунку, до войска. Але чым дальше тревала війна, тым меньша была у них охота идти до войска, то втікали не лем за хижу и село, но и за границу.
Моі няньо вернулись с війны и зачали газдівку поправляти. Купили под зиму три уці и кобылу, то на ярь сме мали семеро увец. Я барз любила малы ягнята, а ище ліпше брындзу любилам істи. Но мала єм и смуток. Мі казали с уцями ходити на поле. Вшили мі гуню зо сукна, котру я барз не любила, бо была шита на стару лемковску моду: мала пониже поясу клапти и шнурком была обшита, а коло шнурка — квіткы с червеного поставу. Была я дуже незадоволена, бо не малам иншого загорнінья на зиму. Вовны было у нас дост, можна было гардый сведер зробити, але мы ище не знали плести на дротах, то, рада-нерада, мушена єм была гуню носити.
Пасвиска в нашом селі были спільны, то для пастухов была выгода. Ходили собі разом, и было нам весело. Співали, гукали, а як сме коровы потратили, то сме плакали. Гайтовы мали с нами клопіт, бо сме робили шкоды на луках, а часом и на зерні. Хоц с кыями за нами ходили, то, и так нич не помагало, Нас лем товди тішило, як сме сытый статок додому гнали. Дома нас за то похвалили а часом и масла дали,
В осени сме ходили на цілый день, як мы называли — на пресдень, бо уж пашы не было, жебы ся скоро напасло. Всяди было звыпасано, лем на ксьенжом полю была трава, бо ксьондз пас осібне свой статок, а земли мал барз дуже, то нераз сніг прикурил траву. Но не позволил людям статок на його полю пасти.
Одного дня поздном осеньом пошла я на поле и не зышла єм ся с пастухами. Было барз студено, а я не мала патычков, жебы огня накласти. Сіла-м собі за меджу от ксьендзового поля и смотрю, жебы статок не перешол за меджу на ксьенже. За меджом в сухой траві было мі тепло, так сон клонил очы, же я уснула. О статок не было страху, же мі дагде розыйдеся, бо там нигде-ничого не было, лем тоты ксьенжы перелогы зо старом травом. Він все ходил зазерати на них, ци дакто не пасе, але тот день был барз студеный, и сніг уж покурювал, то я не сподівалася, што він выйде. А він выйшол и кричал с дорогы. Но коровы никто не зганял, то він пішол сам зганяти и нашол мене там под меджом. Як мя не лупне палицом, так я от разу на ногы скочила. Отскочилам набік, тай ся с ним сварю, за што мя бил. За суху траву на перелогах? Уж сніг курит, то єй прикурит, а мои коровы голодны. А він за мном с палицом, но я не боялася, же мя зимат, бо был старый и барз бріхатый. Так мя лишил там, лем кричал и кричал: "Чекай, злодію, чекай!"
Зовном не дал рады, то пішол до нас ся сварити, бо уж такий был, што ся все сварил. Ходил нас религию учити, то нас чупчил в школі, што сме ся го бояли. Перед великодными святами всі школяре ишли до сповіди —— ишли сме разом хлопці и дівчата. Перший пошол один хлопец. Як выйшол зо сповідальниці, ище ся не обернул, а мы всі ся звідуєме, што ся іегомосць звідуют, то він гварит: "На мою душу, так чупчат, што страх!" Мы ся всі засміяли так голосно, аж іегомосць к нам вышол.
Тот іегомосць уж давно помер. Вічная му память — по смерти чловека каждого споминают та-кым словом, на яке заслужил.
Зле было людям ґаздувати так, што где загін, то иншого газды. Зачали бесідувати, жебы дуже ліпше было, як бы каждый свои загоны мал в одном місци. Так и зробили. Завели комассацию. По комассации так ся всі взяли до роботы охочо, меджы с каміньом прятали, мокры поля и лукы осушували, копаючи глубокы ровы, до котрых сыпали камінья с медж, што такы красны поля вы-робили до непознанья.
Каждый был рад мати хижу на свойом полю, але не каждого было стати на то. Хижы в остатных часах ставляли дуже гарды и выгідны — 2 або 3 покои и кухня, гардый ганок, добра пивниця. Богатшы вкрывали домы бляхом. Сдавалося, же всьо иде к ліпшому. Уж пшеницу зачали сіяти, и она ся місцями дуже гарда родила.
И был бы с нашого краю зробился рай, як бы не пришла друга війна. Але тота нищителька людского добра и людского житья пришла в нашы села и розбила наше житья.
В 1939 року пришло польске войско до нашого села окопы робити. Войска было барз мало. Зачали рыти окопы под селом Ганчовом над Устьинском границом. В Ганчові просили шовтыса о людей до роботы. Так оповіли кажду хижу, где одно, где двое мают идти до роботы. Вганяли нас на дорогу, поуставляли по войсковому, и так сме машерували — кто с мотыком або лопатом, а хлопы с пилами и топорами. Один вояк зозаду, другий спереду. Зышли сме к Ковальову, там приказали хлопам стинати вільхы и букы, а мы дівчата и молоды бабы носили сме тоты крякы и робили такы завалы. И по 10 разом тягали сме одну вільху. С тых кряков зробили сме таке, нібы пліт, от Ровен аж по Межерічне. То смішна была тота оборона, бо и корова бы через тото перешла, а мы на німця такы плоты робили.
Ище и тото не было готове, а німцы уж ту. Люде, як чули, же идут и стріляют, то брали с хижы што ліпшого на возы и втікали в лісы. Были и такы смілы, што нигде не втікали, навет на дорогу звыходили німцев видіти, Я тыж была при дорозі. Зашлам до сусіды — Дунячком сме их звали, хижа их была при самой дорозі — войду до середины, смотрю, а моя сусіда стоят коло пеца и горці мыют. На дорозі полно войска — на конях, в автах, на мотоциклях, ниже села так бьют, лупчат, а мою сусіду нич то не интересує. Они собі мыют гратя. Ту входит их кухарка Мелька, а за ньом німец вошол, штоси бесідує, але мы не знаме што, то показує руками, же хоче ведро коня напоити. Люде, котры вышли к дорозі, завели бесіду с якымси німецкым вояком, што знал по словацки. Повідал, же сме барз сухы, тонкы. А они были такы поспасаны, як медведи. Кони их великы и сильны. Смотриме, а ту несут на кони забитого німца. На нас так смотрят люто, тилько же до нас не стріляют. Зараз кричат на того, што с людьми бесідувал. Він побесідувал с ними, а пак повідал людям, же того вояка забил якийсь хлоп с потока, же не польске войско го забило, а цивильный партизан. Так никто не знал, кто в том потоку был. Так повідали, же то якийсь поляк зо Словакии, бо они летіли Польшу боронити. И так, про того одного німца хотіли село палити. Люде ся барз перестрашили, Одны втікали в лісы, другы ишли до Высовы німецку команду просити; жебы дарували, бо то не з Ганчовы тот партизан был. И іегомосць Титар тыж ходил просити, бо так повідали, же церковь спалят.
И так якоси далося німцев перепросити, што нич не спалили. Но за тот час люде немало смутку пережили. В ночи майже всі жены и діти спали по лісах, а хлопы ходили до села на хижы смотріти. Но в селі было тихо. Кто ночувал дома, то не годен был спати — таке было всьо перестрашене. Жена Анна Штекля ночувала в лісі, там ся захолодила и захворіла, и потiм ся єй в голові сколотило от того страху, так што бідна скочила с лавы до рікы о півночы.
В Высові был постерунок німецкой полиции, а так и в Ганчові. Німцы зразу показували себе дуже добрыми, але помалы ся змінили. Найперше намавляли людей идти до Германии на роботу, же там можна добри заробити, же істи дают дост и вшеляко то захваляли. Нашлося пару такых на каждом селі, што ся записали. В осени перешла вість по всіх сторонах, же уж по війні. Русскы взяли Галичину по Сян, а мы лемкы осталися німцам на потіху. Они ся нами тішили, же буде кто робити для них. Но потiм поздном осеньом пришла вість, же русскы нас берут на переселение. Пак вшеляко бесідували. Повідали по селах, же на нашы газдовкы придут полякы з России, або же німцы будут робити у нас державны майонткы. И всяке инше плели. Кто бы в тых часах вшиткому вірил, то бы з розуму зышол. НімцьІ заборонили бити свиньи и зачали брати для себе. Так люде стали говорити, же ту уж нич ся не обстане, всьо заберут, же найліпше всьо лишати и идти там, где нас хотят.
И так много зробило. Як чули, же русскы делегаты суть в Новом Санчі, то пошли и нашы люде ся записати. Там им повідали, же найліпше идти цілыми фамелиями, жебы ся не цло, же там достанеме газдовкы и поля, скилько кто хоче. Записалося дуже фа-мелий с нашой Ганчовы и сусідных сел, Котры ся, позаписували, то зачали рыхтуватися, продавали худобу, зерно и купували черевикы, теплы лахы и друге, што треба на переселение.
Поволи пришол тот час, але як на злость пришла остра зима, и немож было из хижы выйти, А
ту треба было идти в таку далеку и незнану дорогу. Каждый знал, же Россия велика, а никто не знал, куда ідеме — близко ци барз далеко. Як пришло идти, то не по всіх пришло, котры ся записали.
Из Ганчовы вышло 12 фамелий, меже ними и я. Правду повісти, я не мала охоты идти, бо я мала 72-рочну маму, котры были хворы, и 4-рочну дітину, но моя сестра и швагер наставали, абы сме ишли всі разом. А то лем за то, же швагер думал, што нич не достане там, як мы дома на газдивці зостанеме.
И так мы вышли всі. Дома зостали в стайні дві коровы, компери, зерно и вшитко гратя, два лужка тилько што куплены, одным словом, всьо, што было, зостало. Лахы забрали сме до міхів и в дорогу. Люде полишали и по пятеро статку, лем дали позаписувати, бо повідали нам, же кто што лишат записанне, то там достане.
До Сяну нас везли німцы. Было нам барз тісно. За Сяном пришли по нас выгоднійшьім потягом, але и так нам было тісно. Не было где спати, бо народа было дуже. Котры были ближе Сяну, то брали и статок. За границом, як сме пересіли, то зараз нам дали каждому грошы на хліб и колбасу. Так само привезли хліба и колбасы, абы сме мали в дальшу дорогу.
Іхали сме цілый тыждень. Барз дуже снігу было, дорогы позамітало, то тяжко было проіхати. Одна машина тягла, а друга пхала зозаду. Пришли сме до Тернопільской области до якогоси села. Стали с нами и кажут выходити. Люде не знали, што ся стало, чого треба выходите: таж мы до России ишли и ту не хочеме быти. А ту нам повіли, же стара граница замкнена, то аж в маю сможеме поіхати дальше.
Там нас розвезли по селах. Устьяне и Ганчовяне пішли сме на єдно село. Людей там уж тыждень не было, то як сме войшли до хиж, вшитко было замерзле. Подлога глиняна — замерзла, пец так само. Ни лужка, ни лавкы, лем стіны и пец. Летиме коло хижы за дырвами, але нее ани одного нигде, лем соломы всяди полно. Так палиме соломом. Палиме и палиме, а тепла ніт. Хочеме спати, а ту така люта студінь, што немож вытримати. Мама мои от той студени захворіли и за тыждень вмерли.
Пак нашы люде ходили по стодолах и молотили жито и пшеницу, то хліба зараз было дост. И компери (бандурок) было стилько, што каждый мог свинью ховати. Але молока не было, бо худобу, яка зостала по тамтых людях, што ся вынесли, то забрали деси, а решту розобрали місцевы украинскы люде.
Так мы там нич не нашли, а дома сме своє полишали.
Помалы приходила ярь. Звідуются нас, як хочеме ґаздувати: ци осібне ци разом? Всі повідают, же на осібну господарку нам не дадут машин и коня каждому не можут дати, бо неє надост. Але нашы люде ани не думали осібне ґаздувати, то згодилися отразу на колгосп. Зараз пришли
кони, коровы, свиньи, тракторы и вшелякы другы машины.
Головом колгоспу выбрали Семана Пейка из Устья. Робота йшла добри, бо нашы люде працовиты, не любят ся лікувати, а чужых было мало в нашом колгоспі — пару поляков. Они тыж робили барз добри. Робити не было барз тяжко, то мы робили одны наперед других, жебы мати дуже трудодней. Але все сме не ходили до роботы. Даколи льяло, то можна было дома выспатися. Никто никого не наганял до роботы.
Так и літо минуло. Пришла осін. По обмолочинью зерна, каждый брал свое додому, кто скилько выробил трудодней. Где был кто робити, то ціла' фамелия мала барз дуже трудодней. Трудодень, то так, як жебы робил 8 годин, А мы мали и по два трудодни на день, або веце — скилько сме зробили. В зерняны роботы мали сме и по 4 трудодни.
Скилько нам платили той осени на трудодень, то я не памятам. Я достала 8 метрів зерна, в том 6 м. пшеницы, метер жита и метер гречкы, 5 метрів компери и грошы. Я мала 333 трудодни. Робилам от яри, як сніг згиб, до осени, пока знов сніг не впал. В зимі сідилам дома.
Але нам не было в зимі так добри, як то у нас на Ленковині. Там палят соломом. То дост прикра робота. Як обід варити, то треба двое люди — одно кладе солому в пец, а друге коло горци робит. Хліб тыж печут, што палят солому. Жебы впечи 6 хлібів, то треба спалити два околоты соломы. Так с тым біда, же там дров неє. На тім селі, где я была, то было може 100 смереків. Дальше, якых 8 километров, был ліс. Там было мале місто Микулинці. А село звалося Веселівка. Церкви не было, лем школа, то часом была отправа в той школі. И музыку тыж там робили.
Земля там дуже добра — чорна, але и так треба было навозу, як и у нас в горах. Лук было барз мало, лем барз мокры місця лишили на лукы, а решта казали всьо поорати. Як пришли зерняны роботы, то зерно косили косарками. Людей было замало до роботы. Ище пришли долготревалы слоты, зерно мокло, люде ся скаржили, же не даме рады с тым зерном.
Приходил там якийсь русский, як мы го звали Совет; він мешкал в Микулянцях, але часто приходил смотріти, як нам иде. Він был дуже добрый человік и барз любил жартувати. Як ся му што не подавало, то малювал на папери, описувал и прибил, жебы вшиткы читали. И сміялися с того, кто зле робит.
Один наш ганчовян мал таку роботу, што в ночи вартувал кони, упряж, возы и веце, што было. Отже йому барз было наказано не лігати в ночи до спанья. Повідал йому Совет, же як всне, то го злодіи забьют на спанью и вкрадут кони або што инше. Він хотіл знати, ци тот не спит, так пришол в ночи ся призрити, як він вартує, Пришол и нашол го спячого. Так зараз го вымалювал и написал, же так вартує. Раз му повідали за одного хлопа из Устья, што не ходил до роботы, же хворый, Але він не был хворый. Тот Совет пришол го видіти и узнал за здорового. Вымалювал го, як лежит на постели, наоколо него полно мух, и він ся оганят от мух. А под тым написал:
— Добре на постели лежати, лем неє кто мя от мух оганяти, то мі не дают спати.
Як виділ, же не можеме зерно позберати, то прислал 100 вояків на один день. Они барз косили, грабали и возили. И мали свою кухню. Голова колхоза Пейко зараз казал забити дві свиньи для них, жебы их погостити. Но они не хотіли приняти гостины, же они пришли робити, а не істи. И істи они собі привезли. Повідали, же мы ту перше літо то сами ище не маме.
Я за два місяцы ходила доіти коровы с одном устьянком — Мариом Креницком. Коров на фармі было 19. Я мала 9, а она 10, но она была моцнійша от мене, так нераз здоила 12 а я 7. Молоко, што сме здоили, то зараз брали люде, кто скилько хотіл. Коровы нам тот Совет казал барз чисто тримати. Треба их было чесати щитком два раз на день, и хвосты мыти мыдлом. Мы не, все их чесали и мыли, лем товди сме их вычистили, як сме знали, же він приде. Але и не треба их было все мыти и чесати, бо они были чисты. Соломы мали все выстелено по коліна, І стайня была чиста, выбілена вапном, а середина заметена чисто. То тот товариш Совет нас хвалил. Лем одно ся' му не любило, жемы тонкы. Повідал, же в России, дояркы такы, як бочкы. Казал нам пити веце молока.
Мали сме и 20 малых телят. Треба было их тыж чистити, давати жерти, пити.
Наш колгосп мал дві фармы коров. Скилько было на другой фармі коров, то не знам, бо была на другом кінци села.
Были дві свино фармы. Пришлося и мні покормити их пару дни, бо не мали такого, жебы долго кормил. Пришла я до той свинофармы, там кажда свинья осібне в свойом парку, дагде были по дві, инде зас свинья была с малыми. Нас до роботы было двое. Мали сме им зварити два метры компери, до того дати грис и молока, и каждой занести ведром до лайбіи. А як зіли, то треба было тоты корыта умыти водом и березовом мітлом и на солнци высушити.
С нима была біда велика, бо як одна вылетіла зо свойой загороды, то вшиткы хотіли летіти, так ся дерли, били до дверци. Раз мі втекли мало не вшиткы. Втекла одна, я за ньом, лишилам двери отворены, то дві вылетіли с пацятами, а потім другы. Двор был отвореный, як не скочат в зерна, то так гнали, што ся ви-діло, же с ними не даме рады. На другий день єм повіла, же их не приду кормити, хоц бы поздыхали. И не пішлам.
Наибільший смуток был с тым, же листы не ишли, и немож ся было довідати, як дома жиют. До Америкы тыж слабо ишли, але ище доходили. Я достала газету "Карпатску Русь", котру мі послал мій сусід из Юнкерс. До мене ся злетіли читати газету. В той газеті был лист от одной мамы из Польщі до сына в Америці. Мама писала о святах великодных, же планны мали, же паска ярчана не хотіла долов гарлом идти. До одного ганчовяна — Дошны Грица пришол лист от брата из Ріпок. Писал, же біда. Коня мал, то продал, бо му казали дерево возити в зимі до Горлиц. Він писал так:
"Коня єм продал, бо мало мі не вмер, и я мало не здох."
Пришла друга ярь. Мы зас ся яли до роботы. Роботы было веце, бо и вшиткого веце было — веце статку, веце сіяли, а и коло хат всі мали покус поля под капусту, компери, буракы, кукурузу, фасолю и што инше. И всі уж мали по корові дома, бо в осени давали яливкы и коровы, то уж майже всі мали молоко дома и солонину. Через минувший рок и зиму каждый мог выховати и забити свинью, бо было чым ховати. Грису каждый мал дост и компери.
Але все нам смутно было, бо немож было забыти о своих горах, о своих родных. Аж собі співанку дівчата зложили, котра голосит: "Кобы хоц єдным оком там заглянути".
Русскы нас потішали, же приде такий час, што полетиме на аеропланах горы видіти. Але оно не так ся стало. В літі німцы напали на Россию. Уж ся зачали бити, як нашы хлопці пошли до войска. Ганчовянов взяли осьмох, а ус-тьянов не знам скилько. Як уж пришла війна ближе нас, то ся здавало, же ся земля переверне — так били одны и другы. Через тото село, где мы были, то німецкы войска не ишли, лем русскы, то там ся не били. Лем аеропланы ой як ся били, падали и німецкьі и русскы. Билися через день деси наоколо нас. Люде полишали роботу в полю, пришли додому. Каждый думал, же треба втікати. Лахы и перины поховали до земли, а сами ждали, што буде дале. На ночь майже всі пошли деси.
От нас тыж втекли, лем я зостала с дітином и псом. И в сусідстві полька зостала, то мы обі сідили, а пес нас вартувал. Пес был барз злый. Я повідам, же як ту буде дакто ишов, то найперше пес скочит до него, а мы будеме втікати.
Час был літний, ночь коротка, зышла прудко, спокойно, не было ся чого бояти.
Війна посунулася дале на восток. В селі зараз настал инший порядок. Колгосп ся покавальцувал. Пришли украинцы с другого села рядити нами. Певно ся бояли, же всьо загине. Поділили зерна, компери. Статок забрали німцы. Были уці, по котрых уж мали сме два метры брындзы, то ктоси их покрал. Куры, качкы розобрали люде.
И так зачали ґаздувати осібне. До села приходили січовикы барже каждый день, бо их было барз дуже по другых селах. Кого лем стати было гвер занести, то каждый носил, хоц мундуров не мали. Они часто приходили и до нашой хаты, бо у нас можна было дашто выпита и было с кым побесідувати, як то коло мого швагра. Раз, як ся кус подпили, то я ся их звідую, коли нас пустят додому. Они гварят, же "не підеме домів — зачым там підете в тоты горы на тото каміня? А до того Краківске воєвудство буде мати Польша."
Але нам ся не росходило о то, кто буде мати Краківске воевуд-ство, мы хотіли як найпрудше их лишити и їхати додому.
Пак было позволено, же кто хоче, то може вернутися додому. Так чым скорше сме молотили, бо треба было не лем на ідло, але и о граты треба было ся обстарати, бо потяга не ишли. Треба было коней и воза, а откаль взяти грошы на то? Люде продавали зерно, компери и так купували дакы конята и возы.
Одного дня мы молотили цілый день машиной на керат. Вечером были сме струджены. Швагер казал сынови кони напоити. Він тягал воду зо студни, котра была на подвірью, и напавал. Коло подвірья был плот высокий з дощок. Слухат, ктоси иде за плотом и просто до стодолы. Сын с другой стороны плота пішол тыж и сховался в стодолі. А тот вліз, схилился над зерном и смотрит. Певно хотіл знати, ци то жито, ци пшеница, А ту выскочил сын до него, хап за горло и кричит, што ма сил: "Няню, няню!" Мы летиме, а він го тримат. Прилетіл швагер и другий сын, хватили того злодія и провадят до хижы. Был то зо сусідного села. Як встал серед хижы, то был червеный, як бурак: одно зо страху, а друге зо стыду. Він певно думал, же будут го бити. Но швагер казал му сісти, тай ся го звідує, який він и што хоче. Він не повіл, кто він за один, лем же дошкы глядат. А там в стодолі не было дошкы, лем пшеница, то ся му не дало скрутити. Швагер му повіл: "Иди собі домів и веце ту не приход, бо другым разом, як тя злаплю, то дам німцам, а німцы то не русскы, што никого не били, німцы барз бьют".
Так го пустили. Другым разом пришли двое поздно в ночи, и хотіли свинью красти, то зас пес им не дал. Як зачал брехати, бити до двери, то ся всі збудили и одогнали злодійню.
А в зерняны роботы там крадут с поля цілыми возами зерно. Выйде на поле, же по свое, а він накладе чужого, тай ся потім сварят и бьют.
Одного разу німцы в сусідном селі казали си вести солому. Было оповіджено, кто ма идти. На дворі было по дойджу. Возы великы — застряли в болоті, што ани руш дальше. Фурмане бьют кони, пхают — нич не помагат. Як німцы то виділи, то пришли "помочи": взяли бичы от фурманов и так збили бичами тых фурманов, што вшиткы пошли до шпыталя. За то и украинцы перестали скоро тішитися тым, што мают німецку власть.
Мы хотіли додому зайти, пока снігу ніт. Котры мали идти, то купили по пару кони и возы.
Выбрали сме ся в дорогу поздном осеньом. Снігу ище не было, але то уж было в Різдвяном пості. Дали нам якысь паперы, жебы нас перепустили спокійно, и в дорозі помагали. Мы доставали и місце ночувати.
Так мы выіхали из Тернопольщины назад в свои горы. Возы поробили барз великы и долгы, набрали зерна, скилько ся могло помістити. Возы были понакрываны шатрами подобно, як оласкы цигане іздят. Под шатра ище напхали сме перин и дітей, а сами коло возов идеме.
Пришли сме на друге село, а там таке болото на дорозі, што ся виділо же не перейдеме. И так ся стало одному газдови: так воз застряг в болото, што 4 кони не вытягли. И він зостал там, а мы, 5 возов, поіхали дальше, бо не было уж ниякой рады його вы-тягнути.
Першу ночь сме ишли цілу ночь, так по пару ночы мы мали ночлегы. Пока мы ишли через Украину, то нас ночували и істи на вечерю давали. Але як уж сме пришли ближе Горлиц, то не было такого, жебы нас переночувал. Треба было идти цілу ночь. Мы были в дорозі 10 дней, ногы так боліли, што аж попухли, бо были такы вітры, што піском так гнало по дорогах, як снігом. На силу мы ишли. Як свитало, мы пришли до Горлиц, и ишли сме дальше, жебы як найпрудше додому зайти. В Лосью сме отпочали у одного газды, там нас погостили и дітям дали молока, Загріли сме ся, тай зас дале ідеме.
Пришли сме до свого села. Ту сме ся поросходили каждый к свойой хижі, Придеме на подворье, а ту люде ся так сходят, што бы нас видіти и поговорити.
В нашой хижі мешкал один га-зда, такой сусід, Михаил Онущак, бо поле мал коло нашой хижы. Они барз нерады были с нашого повороту.
Люде ся витают, и каждый ся звідує, ци нам добри было. Мы отповідаме, же добри.
— Та чого сте пришли, кед вам добри было?
Хоц мы на ничыйе не пришли, лем каждый до свойой хижы, но мы им пришли на заваду. Нашлися и такы, што пошли на постерунок німцам на нас скаржити, жебы нас забрали.
Были сме дома один день и дві ночы, а на другий день приходит шовтыс Гнат Гарагуз зо січовиками. Всіх нас посписували и до Устья на полицию запровадили, лем маленькы діти дома оставили. Пришли сме на полицию. Там полно січовиков. Зас там штоси пописали и кажут на возы сідати, же поідеме до Горлиц.
Пришли сме до Горлиц — и просто с нами до арешту. Там уж было немало людей, уж и лечи не было де. Посідали сме на подлогу. Кто мал дакий кавалец хліба, то іл. И так сме змучены дорогом поснули, кто люг, а кто на сідячи. Рано дали сніданья — скибочку хліба и кавы. На полудне принесли в тафли, як коровам, капусты с листья разом с комперями, и мащена была, не знам, ци конскыми ци воловыми жилами.
И так нам давали все за пару дни. Пак нас завідомили, же пойдеме гет. Кликали нас перед якыхси німецкьіх панов. Перше кликали старшых, а мы молоды зоста***
ли. Каждого ся вывідували з осібна. Так пустили додому старых, и котры мали діти. Як их пустили, то пришли под арешт и кричали на нас: "Останьте здоровы, бо мы идеме додому, а вас заберут на роботу до Німец".
Як мы то почули, то мы так заплакали в голос, А одна дівчина, Анна Корін, шмарила собом на подлогу, и виділося, же ся добе, так собом била.
Пак кличут нас. Мы кажде просимеся додому, але здавалося, же не пустят никого. Нарешті пустили нас дві: Анну Коваль и мене. Она ся выпросила, же ма няня старого, а я зас мала 5-рочну ді-тину, и я не чую.
Як сме вышли з арешту, то сме собі рукы стисли от радости. Уж ся вечеріло, то идеме через Горлиці и позераме, ци бы даякого воза ище не найти з Ганчовы. Але уж никого не было. Так идеме пішком, де ліпше, то летиме, бо был уж сніг.
И так ледво сме долізли до Лосья. В Лоси ище ся світило в одной хижі, то сме зашли и просиме, жебы нас переночували. Але надармо. Як чули, якы сме, и же идеме з арешту, то нас не переночували.
Идеме, идеме цілу ніч. Як сме пришли под Ковалів, уж на ганчивске, то я уж нияк не могла идти. Сіли сме меже крякы при дорозі, Анна мала кус хліба, зіли сме и легли спати на сніг. Як сме ся збудили, то был день.
Як пришла єм додому, то моє дівча не знало, што от радости робити, так ся втішило. Звідуюся, ци ся му істи не хотіло, а она
повідат, же ся барз хотіло, а тота газдыня, што у нас мешкала, єй дала сурового карпеля с чеснком, як просило істи, то пак лем до сусіды ходила и там єй давали істи, хоц дома мала и моє.
Сестра тыж мала дівча, то они обі были дома. А решта пятеро нас было в арешті, то троє пустили, а двох сестриных сынов взяли на роботу. И от Василя Кореня взяли двоє — Василя и тоту Анну, што в арешті так плакала. От Михала Вансача взяли двоє, от Юрка Креничина — пятеро, от Цапа Андрея — двое. Забрали Теодора Креничина, а жена с двома малыми дітьми вернулася додому. И веце взяли. По війні всі повертали из Германии. Из тых, што с нами были в России, всі назад пішли до России. Як зачали з Німец писати, то найперше писали о лахы, жебы им послати, бо не мают в чим ходити. Декотры писали о ідло: "Пришлийте дашто істи, бо ся хоче". Не всі єднако писали, бо не всі еднако трафили. Декотры мали істи дост. Моя сестра писала до сына, ци ма што істи, то отписал: Гев єсть морковь, то покус грызу, як ся барз хоче ізти. Але робити мі тяжко, бо николи не дадут сісти. Мій ґазда барз злый, все ся злостит, кричит, то я мушу втікати отсаль". Але втікати не было як, то він там был, поки війна не пришла ближе к нему. Так го взяли окопы копати, и оттамале втюк, але недалеко зараз го поймали и забрали до Освенцима, Там пере-сиділ, поки русскы не пришли и го выпустили. Дали му якеси убранье, и пришол додому. Як при-шол, то го никто не познал — так высох и змарніл.
Нам дома за тот час тыж ся істи хотіло. Як пришла перша ярь, то сме не мали ани компери до садженья. Я пошла служити до Митра Косаря. Им вмерла жена, а зостало четверо дітей. Там перебылам піврока. Заслужилам на чистый кабат и керпці за ціле півроку.
За тот час все брали на роботу до Німец. Приходили несподіванно. Кого схватили, того брали. Люде мали ся на осторожности. Лем почули, же німцы пришли до села, то всьо молоде втікало, де кто міг.
Келечаві зо Ставишы зімали сына и казали му идти на роботу до Німеччини, а він повіл, же не піде. Повідали му, же го забют, як не піде, и тримали го дост долго в Устью в арешті, и все ся го звідували, ци піде на роботу. Він все своє повтарял, же не піде, то го выпровадили серед села в Устью и там то забили, жебы вшиткых до страху нагнати. Але никого так не нагнали до страху, як до ненависти. Люде што раз барже их ненавиділи.
Жидів и циганів вынищили. Повідали, же побьют бідных, што не мают с чого жити, и старых, бо стары не можут робити. Я не знам, ци направду так думали зробити. Но ктож виділ, жебы так людей нищити?
Жиды и цигане, котры потрафили втечи, поховалися по лісах и ждали русскых, як каня дойджу.
В селі были штыри дзвоны на штырох концах села. Вытягли на стоп плуг або яке желізо и так били по том желізі другым желізом на алярм, як даякий бідачиско дагде з ліса вышол до гороху. Тогди треба было летіти к тым дзвонам, а там повіли, де мают летіти имати того лісового гостя. Раз пішли когоси ловити хлопы и січовикы, бо направду сідил ктоси в горосі. То было в неділю на саме полудне, як всі были дома. Было барз горячо. Хлопы вышли під Плазины до тых компери, але никого не виділи, то сой сіли помученны за меджу до тіни, позакурювали, а січовикы за тот час ходили по гущах, глядали, тай тыж ся змучили и вертали домів без ничего. Як натрафили на тых за меджом и виділи, што они никади не ходили, никого не глядали, то хотіли их стріляти.
Фронт ся сближал, німці все ся цофали. Люде ся тішили, же уж буде по війні, бо каждому війна далася добре вознакы. Все на каждого страх летіл. Один боялся, же го зъимают и на роботу зашлют. Другий зас зарізал куру або теля, то в страху был, же дакто виділ, што іст мясо, и даст знати січовикам, бо не вільно было мясо істи. Як кура здохла, то треба было отнести и им показати, же здохла. Вшитка худоба была списана и покульчикувана, то брали, "скилько ся им подабало. А платили барз планно — даякы деревяны черевикы дали або пару метров полотна.
Раз за Магуром провадили из одного села худобу до Горлиц.
Один ґазда ишол сам и провадил яливку. Пришли к нему на Магурі партизаны и просят, жебы им продал, же они му дадут два разы стилько, што німці дают. Газда просился, же буде караный, або го забьют, бо не будут вірити, же му партизаны взяли, Так они отрізали яливці ухо с кульчиком, заплатили му добри и казали му идти с тым ухом до Горлиц и повісти, же яливку партизаны му одобрали и добри заплатили, най и німці ліпше платят. Тот газда так зробил, и не был караный. Иншым разом одобрали партизаны масло и яйця, што везли люде из молочарни до Горлиц.
Раз пришли партизаны до села Ріпок за дуганом. Хотіли купити, але никто не мал, то казали на другу ніч зрыхтувати, же придут. Ктоси дал знати німцам. Так на другу ніч німці пришли автом. Приіхали аж над раном до Ганчовы, авто сховали за шпыхліром до колешні, а сами пішди напіше до Ріпок, лем одного зоставили при авті. Як свитало, то и тот солдат пішол зазрити, што ся діє в стороні от Ріпок. Вышол на теметів, але ся боял, то взял загрюб гвер до земли и так роз-зерал, ци не идут тамты з Ріпок, або ци не идут партизаны. А тамты, што мали идти до Ріпок, вышли под ліс, як там зовут — на Млакы, и там сідили до білого дня. Не пішли до ліса ани до Ріпок. Я сиділа при выгляді и смотріла на тоту роботу, бо такий уж звычай малам — скилько раз в ночи єм ся збудила, то всем ходила до выгляду зазрити, што ся діє. Часто пряла єм при місячном світлі, бо прясти треба было дуже, а не было чым світити. Вшитко, от ног до головы, носили сме зо свого полотна, ильняного и пачисного. Фарбили сме сами, на який кольор кто хотіл, або гарно білили, пак вышивали и красно сме ся уберали. Не носили онучы, лем пончохы з ле-ну в літі, а з вовны в зимі. Не носили гунькы, лем сведры з вовны або тыж з лену. На голові в зимі носили ильняны хусткы. Зафарбили, поробили торокы, и то была добра хустка. При том было дуже роботы. Вшиткы пряли и плели.
Біда, то добрый учитель, она вшиткого научит. Мыдло робили сме своє, то сме мали чым прати. Хлопы садили дуган и мали што курити. Палюнку часто палили и попивали, бо добра была тота комперянка — люде научилися добру робити. Выправляли скору на черевикы, як ся дакому удало зарізали козу або теля. Козы не были позаписуваны німцами, то можна было их різати. На черевиках носили споды деревяны або гумовы. Так загибла мода на керпці.
Як уж німці мали нас лишати, то заберали худобу, лем полишали де по одной, де по дві. Фронт стоял долго за Вышевадком и Росстайнами. Як німці виділи же и оттуда треба буде втікати, то рыхтували иншы окопы в Карпатах. Зачали робити окопы в Снітниці, в Избах, в Ріпках. И в Ганчові пришли до шовтыса за людьми. Спыталися, скилько людей єсть в селі и скилько можут взяти до роботы. Шовтыс повіл по правді. Так зараз казали оповісти, же з каждой хижы треба выслати одно або двоє людей до роботы. Назганяли купу людей. Хоц каждый ся просил, же ма дуже роботы дома, но то нич не помогло. Пішла и я с ними такой в первый день. Припровадили нас до Снітниці, там нас позаписували, дали лопаты и кромпачы и выпровадили на поля, де робили окопы. Там уж было много народа.
Так робиме первый день. На вечер зас нас провадят по войсковому парами. Перечитали всіх по имени. Кто хотіл, мог достати хліба и горькой кавы. Зачали нас до бараку наганяти на ніч. Люде просятся, плачут, бо не хотіли идти до бараку. Люде не знали, чого нас там наганяют, аж пришол один, што бесідувал по польски, то він людей успокоил. Він сказал, што мы все будеме в бараках спати. А люде ся бояли же там газу напустят, або нас стріляти будут.
Я там спала лем одну ніч. Стояла варта, и двери замкли. Другого дня пришол ксьондз и шовтыс з Ганчовы. Они певно німецку власть просили, жебы нас не наганяли до бараку, бо на другу ніч уж нам казали піти спати, де хочеме. Можете идти и додому, але рано матє быти ту на роботі.
Недалеко было пару газдів, то мы там пішли спати. Як сме вышли на під, то сме цілый залегли. И там сме все ходили. Але скоро блыхы так ся завели, што уж не дали спати, бо не дост што кусали, але влазили до ух и носа.
Раз над раном, як зачало свитати, я втекла додому и веце не дала єм ся там запровадити. Ище мя зимали пару раз. Раз пришли несподіванко и наймали на штыри возы. Кого зловили, то приводили к тым возам. Там нас вартували. Наоколо были німці и січовикы. Я прошу січовика, жебы мя пустили, и докучую му. Він повідат, же не може, бо го будут карати. Але говорю, же мушу идти на сторону — "до устемпу", и там єм просиділа, доки зо села не пішли. А тых людей повезли до Высовы, там веце наймали и так всіх разом провадили до Гуты. В Гуті зас имали и повели до Ріпок. Але закля пришли до Ріпок, то уж мало людей мали — вшитко повтікало в Гуті по кряках, А як пришли до Снітниці, то не мали, лем пару хлопов. Меже ними был Ваньо Гончарик и Гриц Дурняк, то ся их звідували, де єсть веце людей. Они два ишли напереді, то не виділи, де люде втікали. Так их обох хотіли там стріляти за то, же тамты втекли. Як сме копали тоты окопы, то все кричали, жебы робити. Але мы помалы робили. Выкопали сме такы глубокы ровы, што найвисший хлоп настоячи ся скрыл; по боках обивали дошками, або з деревец робили такы стіны; зверха зас дошкы, а на дошкы прибивали папу, потім сыпали пісок и землю, а наверха дерни, што не было знати, же там окопы. На споді в окопах была подлога, а под окопами два плоты з дроту.
Такы моцны окопы брали. А люде повідали, же тоты окопы будут людом на сра... И правду повіли.
Раз в ночи збудилам ся тай лечу до выгляду зазрити. Кус ем посиділа. Місяц через хмары світил. Смотрю на гірку от Ріпок — якысы возы ідут. А там вижу, иде вояк за вояком через поля понад село, один от другого, як бы вымірял, даякых 50 кроків. Пішли понад ціле село, Я зганям сестру, же штоси недоброго в селі. Она пришла к выгляду и повідат, же то певно партизаны в селі, тай пішла назад спати. Я зас єй зганям, же то не партизаны, бо за дорогом понад саму химу три німці пішли догоры. А ту зас січовикы идут згоры за дорогом. Стали коло нас. Один иде до двора. Я зас повідам сестрі, же иде к нам. Пришол, гримат до двери. Але мы не идеме пущати, то гримат до выгляду. Я за тот час прудко ся обула, шмарилам якысы лахы на себе, але де ту втікати? На дворі такий мороз, аж выгляд мерзне.
Пустили сме го. Вошол до хижы, стал коло двери, а я за тот час такой обута под перину втекла, жебы мя не виділ. Але він был добрый человік — повідат, же пришли имати людей, то и нас дакотре возмут. Казал ся зберати. Швагер ся справлят, же от нас неє кто идти, бо він сам инвалид, ноты го болят, жена хвора, а два сынове в Німеччині на роботі. Я зас удаю хвору, кашлю так, што силы мам. Сестра запалила, зварила молока и яєц, бо він нас не брал прудко, а чекал на німця. Повідал, же він бы нас не взял, але мусит, бо такий росказ. Сестра дала на стіл и просит, жебы сіл и поснідал. Він гварит, же му не вільно ани сісти ани істи. Ту прилетіл німец на кони под выгляд и кричит, жебы нас брал. Січовик вышол и просил го, же от нас неє кого брати. Але німец был страшно злый, казал нас вшиткых забрати. Мы зо сестром хватили кожухы, бо уж сме были обуты, тай идеме. Дома зостало лем двое дівчат — одна 7-рочна, друга 6-рочна. Лямпа ся світила и в шпаргеті горіло, якбы до него дул.
Вышли сме на дорогу. Идеме наперед, а німец на кони за нами. Так близко за мнов ишол, аж мі кін до ногы втял.
У нашой сусіды были люде з Вышевадкы, што были выгнаны перед фронтом, то они ходили до нас на воду. Як раз пришла жена на воду и такой с ньом втікала наперед нас до той сусіды, де мешкала. Німец виділ, же молода, то полетіл за ньом, а січовикови казал идти до другой хижы дати знати другому січовикови, абы брал людей. Мы троє ишли за дорогом, бо так нам німец росказал. Ниже на дорозі были січовикы с возами, то нам росказал идти к ним. Я ишла наперед. Як ся огляну, же німец оттамаль не выходит, а січовикы не мали гверы, лем бичы, том дала ногам знати. Скочилам до сін, як сме звали до Кубы, перелетілам на другы двери и дале до другой хижы. Не зналам де втікати, бо всяди было полно нім-ци и січовиков. Сестра, як виділа, же я втічу, то и она за мнов. А тота з Вышевадкы потрафила влетіти с водом до хижы и скричала: "Втічте!" Там ище не знали, же имают. Там было четверо молодых людей, то они вшиткы потрафили втечи на під. Німец чул, же там повтікали, але там не пішол, лем за ними стрілял. А тот січовик ся цофнул до нас, повіл дітям, жебы ся не бояли, бо мы придеме назад, и позаперал двери. Я была там в другой хижі, де єм втекла. Вошлам до хижы, а скоро за мнов входит січовик. Я легла за столом под лавку, то мя не видно было. Як він пішол, то я вышла до боиска, там был сусік з грубого дерева, а в сусіку кус отавы, то я влізла до того сусіка, обложилася отавом, жебы не замерзнути, и так сиджу, ани ся не рушам.
Сестра тыж ся сховала деси. Швагра взяли до церкви, бо там вшиткых зганяли, кого поймали.
Так имали цілый день. Я от часу до часу ходила зазрити через шпары в стіні, ци ище суть в селі. Студінь мні была барз там в боиску. Аж перед вечером смотрю, а они идут и везут людей. Але не дуже мали. Мого швагра пустили. И січовик зас пришол зазрити до нашой хижы, ци сме дакто пришли. Як виділ швагра, то ся звідувал, ци го пустили, ци втюк. Швагер повіл, же го пустили. Січовик звідуєся, де мы дві, же він был в церкви, смотріл за нами, але нас там не было.
Як єм вышла из того сусіка и вошла дохиж до того газды, то ся мя звідуют, де я сідила, же тот німец прилетіл там и всяди за мнов глядал — под перином, на пецу, по коморах. Лем на моє счестья до боиска не пішол.
Пак уж и постерункы втікали— німці и всі, што с німцами тримали. Як втікали, то хотіли вшитко зо собом забрати, не лем кони и худобу, але и такы річы, як горнята до кавы, тафли, пилкы, сокиры. Одным словом, што нашли, то брали. Кони, што были в окопах, то не вернули, а всьо забрали. По дорозі тыж брали де коня, де корову. Нам вшиткы куры забрали и зерно.
С ними втікали и русскы воякы — такы, што сами к німцам повтікали. Ой якы они были смутны! Теперь порозуміли, же зле зробили. Моя сусіда гварила одному, жебы зостал, же она го сховат, поки німці перейдут. Він бы барз радо остался, але ся боял своих. Повідал, же русскы му тото не даруют, то мусит идти дале в чужину.
В Ганчові были через ніч. Виділа-м, як іли, пили, а тот русский сиділ на боці и смотріл на них. Не дали му нич, лем сестра дала му істи. Німці мали по два коцы и заголовкы, але тому нич не дали ся вкрыти. Каждый німец мал куферок на хліб и ружны річы: щітка до убранья, друга до черевик, до зубов. И так были обладуваны такыми річами. Мали ручникы, мыделка. Мали и дівкы, але дівкы были якысы полькы.
Рано деси с Бескида русскы стрілили пару раз, але им не доносило. То лем до страху их нагнали. Горі гірком не могли вытягнути возы, бо барз были обладуваны. Ище як на злість така зима на них пришла, так дуло, аж сніг зо земльом несло, то они лишали коло дорогы што-будь. Лишили танк под гірком. Близко хиж лишали авта. Як остатні йшли, то подпалили танк. На танку было дуже бензины, куль, коцов, обутья, то як ся тото розгоріло, то так кулі били, як на фронті.
Ишли два дни и дві ночы: виділося, же ся не перейдут. Русскы за ними не ишли, бо чого им было идти за ними через горы. Они пішли ліпшыми дорогами. Але не так легко было и русскым идти за ними, бо вшиткы мосты и мосткы німці нищили за собом.
Як уж німці ся перешли, то люде смотріли, ци русскы не идут. Каждый был рад видіти русске войско. Але не пришли. Аж о пару дни пришли на постерункы. Неодолго пришло по молодых хлопци, жебы ишли до войска. Так они пішли, а поєдны навсе пішли, бо уж ся не вернули.
Війна ся скінчила. Люде ся радували, же уж ся втишили громы, же будеме спокойно спати, бо німці уж не придут имати. Але и ту был смуток: де нас теперь дадут. Под Польшу не хотіли належати. Деси пішла бесіда, же ціла Лемковина буде до Словакии належати. Люде гварят, же то бы добри было разом с тамтейшыми лемками по другой стороні Карпат.
Часто нашы люде звідувалися русскых, ци буде Польша. Они отповідали, же буде. "Мы єй не пришли зісти, то єй не зіме," говорили они.
Як уж русскы мали отходити с постерунку, то повідали людям:
— Подьте с нами — наша страна широка, стане місця для всіх вас.
Пак пришли делегаты, то записували, кто хоче идти на переселение. Полякы робили великы пльоткы, все повідали, же то мушено нам идти. Русскы зас повідали, же не мушено, же они никого насилу не возмут, и кто хоче ту быти, то може быти. Полякы стояли при свойом, же мушено вшиткым идти на переселение до России, а кто не піде сам зо свойой охоты, то на остатку выженут и нич не дадут взяти зо собом, ниякы річы ани пакункы.
Так люде ся позаписували и пішли. Мало зостало. Были такы села, што цілком осталися пустыми. Другы зас рыхтувалися идти по зерняных роботах, то зерно обмолотили и забрали. Ище нас зостало, як то мы гварили — на насінья, и уж никто не думал идти. Каждый робил, як міг, жебы веце заорати, засіяти, жебы улучшити своє житья. И правительство казало дуже орати и сіяти.
Деси ишли бесіда, же всі з России повертают, то гварят: "Треба садити, сіяти дуже, жебы и для них было".
По лісах появилась якаси зграя. Никто не знал, кто то єсть. С початку повідали, же то полякы банду робят, пак зас, же то суть польскы и украинскы партизаны, але же ходят осібне. Я не можу написати, якы то были, бо не знам. По убранью го не познашь, ани по бесіді. Знам, же с доброй волі не ходили, лем крылися. В лісі істи ся хоче, то мушены были ночами идти до села за даякым ідлом. Найліпше свинья смакує як каждому, так и им, то не чудно, же никому козу не взяли, лем брали свиньи.
Раз польскы воякы ишли до Ріпок. Под Ріпками из пустой хижы вылетіли двоє и втікали до ліса. Воякы стріляли за нима, то один стал, бо мал при собі дуже гранатов, и не міг втікати, а другий втікал, то го забили. Так того забитого везли, а другого припровадили до Высовы. На постернуку ся признал, же єсть поляком из Телича, коло Криниці.
И так тоты полякы, што жили с нами в горах, сами вымышляли, што могли, а правительству щули на нас.
Раз я несла стіл из пустой хижы домів до себе, бо у нас не было стола — сестра взяла до России, а из-за хижы вылетіл молодый 15-рочный полячок и гварит мі, жебым нич не брала и не зносила, бо мы всі підеме гет. Я му гварю, же я не піду. Він повідат, же нас выженут. Я му зас по-відам: "Кто мя выжене? Ты мя выженешъ? Може ты перше підешь, бо и так ничего ту не мате." Він повідат: "Мы ся будеме старати о то, што вас выженут."
И так што раз веце бесіды ишло помеже людей, же нас выженут, але никто не знал, чого и зашто. Нарешті казали ся пакувати, жебы быти готовым. И уж зачали выганяти. Найперше повіли, же лем богатых выженут, бо бандитов ховают. А як пришли выганяти, то уж не смотріли, кто богатый, а кто бідный, лем казали всім ся зберати.
Пришло дуже войска, обступили село наоколо. Певно думали, же будеме до ліса втікати. Але никто нигде не втікал. Я ище дві ночы дома ночувала, як люде уж вышли. Все была варта войскова в селі. Вечером виділи, же у нас ся світит, то вошли дохиж. На столі был плястер меду. Идут просто до него и повідают попольски: "Тоты гады-русины нашы пчолы псуют".
Я ся не зберала в дорогу, лем сиділа до остатку дома и ждала, ци мя лишат, ци выженут. Але не лишили. Из хижы я сама не пішла, то два воякы взяли мя за рукы и выпровадили на авто.
Приіхали сме до Лоси, бо там нас зганяли. Там была велика загорода на нас. Обгородили колячым дротом и там мали нас наганяти. Але мы им не втікали. Як сме стояли в Лоси, то так льяло без міры. Всі сме змерзли, мокры лахы сушиме при огнях, а ту все ліє и ліє.
В Горлицах тыж сме стояли через ніч, то так само льяло, обутья перемокло. Босо ходити было студено, то сме обуты ходили по болоті. И были сме уж всі страшно помучены тым ходом и бессонными ночами. Ту в Горлицях списували, кто што дома лишил, и што бере зо собов.
Пришло на потяг сідати, и зас кажут сідати, кто с кым хоче разом быти. Я сіла до первого потягу. Там были 22 фамелии з Ганчовы, пару фамелии з Брунар и такы самотны, што поприходили кто с війны, кто из Німеччины, так мы теперь ближе одны другых в одном воєвудстві — Зеленогурском. А решта ганчовян, што сіли до другого потягу, то суть во Вроцлавском воєвудстві. Они суть близко одны от другых на трьох селах.
Дорогу мали сме не злу. Мали сме што істи, бо было своє, и правительство нам покус давало. Лем спати не было де. Воякы, котры провадили нас, обходилися с нами добри.
А як нас привезли в Западну Польшу, то нас порозмітували дост далеко одных от другых — кого на майонток, а кого до розваленных німецкых господарств.
Первого року, як сме ту пришли, то сме ходили робити по богатых ґаздах, што забрали добры господарства, и так сме зарабляли на ідло.
Мене забрал тыж богатый ґазда. Я не мала охоты идти до него, але люде мя нараили. Так я там была сама зо своим дівчатом 12-рочным и один з Гладышова, што пришол сам без родины. Были сме там три місяці. Я от первого дня познала, што не буде добри.
Як нас привюз на свое обыстья, то його жена дала нам істи обаряных компери с молоком, а газда гварит, жебы сме ся выспали и отпочили с дорогы, тай вышол деси. Да о 20 минут приходит и кричит, жебы сме ишли сіно грабати. Так идеме грабати. Граблеме, жебы зграбати як найпрудше, то може пустит выспатися, як пограблеме. Але де там! Не дал отпочити, лем росказувал нову роботу. О 11 годині в ночи давала газдыня вечерю, але сме не пішли істи, лем спати. Рано нас зогнал, чым день.
И так мы все робили, ани не было коли ся наісти. Ище и немож было істи тоты присмакы, якы тота богата газдыня варила. На сніданья варила поливку из петльованой мукы, але на чистой воді, не дала молока ани масла, и так треба было істи с хлібом. На обід давала даяку зупу, а все таку насолену, што аж по грудях пекло. Раз в зерняны роботы здохла єй кура. То было в четверг. Пані внесла єй до кухни, а я очами воджу то на паню, то на куру, и ходжу по кухни и мыю граты. А ту што раз то барже штоси мі лазит по босых ногах, аж єм ся здогадала, же то с куры ушы лізут мі на ногы. Пані куру спорядила и сховала до ша-фы, жебы было мясо на неділю. В пятницу смерділо в шафі, в субботу смерділо уж в цілой кухні. Пан ся сварил, хотіл шмарити куру псам, але пані не позволила. Та пришла неділя, было што варити. Пришло обідати, пан сіл до стола, а мы ани не сідаме. Пан кличе до обіду, а я му дякую и повідам, же я не навчена мясо істи, а здохлину ищем николи не іла, ани не хочу істи. Він зачал істи. Тилько што взял на язык, як не встане, не зачне ся сварити с паньом, свойом женом. Яке лем проклятье знал, то єй так клял. И такий был обід в неділю. В субботу правилам масло на машині, справилам може веце як 5 киля, але тото масло на продай, не для нас было. Нам николи масла не давала, лем зупу, гірку каву, а до хліба мюд такий из цукровых бураков.
Я все докучала панови (бо він был кус ліпший — можна было с ним бесідувати), же мы дале не будеме робити о пісном хлібі и гірькой каві. Він мі гварит, же у него єсть дост ідла — берьте сами и ічте, што хочете. Пані як тото чула, зачала вшитко значити. Але я все масло правила, то найперше єм собі наклала до горняте масла або сметаны. Хліба могли сме взяти. И так сме на тім жили, хоц мало сме при столі іли.
Робити было нам барз тяжко. Выйдеме на поле робити, солнце пече, а кряка неє, жебы сісти до тіни. Воды нигде неє на поли, треба з дому нести, а вода така брыд. Мы о тыждень всі трое захворіли на горло. Мене так барз боліло, штом ани сурове яйце не могла гывтнути. Барз мі слина высхла и прото не моглам нич гывтнути.
Отвюз мя пан до шпыталя, бо мусіл, так як мя осліпило от того болю и голоду. В шпыталі принесли мі газету, ци виджу, але єм не виділа ани грубы буквы. Повідам докторови, же мя очы не болят, а не виджу. Він посмотріл и гварит, же мі треба окуляры. Мене то барз назлостило, бо я знала, же окуляры мі нич не поможут. Полежалам пару дни и прошу дашто масне істи, а они мі все пісне приносят. О два тыждни повідам, же уж мі ліпше, же хочу идти гет зо шпыталя. Але мі не было ліпше. Пришло по мене моє дівча, то мя выписали зо шпыталя. Иду насилу. Барз былам слаба. Мала єм якысы грошикы ище з дому, тай повідам, же підеме до склепу дашто на слину купити, бо язык был сухий, як долонь. Купили сме вышньового соку и квасных цу-керков, тай идеме до пана. Было то за містом 2 километры. Тот пан мал выше 30 кур, неслися дебудь, то я все пила яйця с цукром, и от того внет прозріла, што не треба мі было окуляры носити, як доктор повідал, и слина приходила.
Пришла осін. Я повідам, же нам треба идти гет, закля зимы неє, бо ту не вытримаме в зимі. Так прошу пана, жебы нас отвюз до міста и вымельдувал, бо він был шовтысом. Він не хотіл ся на то згодити, але пак мусіл.
Раз в неділю зашла єм до міста до ганчовяна Михала Вандзиляка. Він по профессии шевц, то нашол собі помешканье в місті. С ним была одна дівка из Кунковы, Мария Цеклиняк, То ище моя родина, хоц барз далека. При-шлам до них, то они бесідували по польски и не радо мя приняли, хоц удавали панов. Не моглам с ними нич бесідувати в комнаті, де мешкали, бо там были полякы, то кликалам єй надвір. На дворі єм вшитко єй оповіла, яка нам біда, бо лем про ню сме там пішли. Пан хотіл єй взяти, а она хотіла себе освободити, то выпхала нас. Я просила єй о даяку пораду, де бы сме могли піти. Она нич не отповідала на мою бесіду, аж як раз не скричит на цілый голос; "Може сцье цо панові скрадлі, цо хцецье пана зо-ставіць. Добже цо вам дає єсьць, то робцье". Моя дівчина, як то почула, то не дала єй веце говорити, лем взяла мя гет.
Не можу вам описати, як тяжко мі было на сердци, як мя втяли тоты слова. Мы пану нич не вкрали, лем нам у пана згибли 4 куры, коза и дуже дрібных річей. А до того він нам барз мало платил: як мы повідали, же то не на лахы, лем на гузикы.
Мы постановили идти, але уж не ко своим людям, лем де найдеме помешканье, то там будеме сідити. И так сме зробили. Пан мусіл нас отвезти, откаль нас взял из міста, и такой на тото подвірья. Там было полно пустых мешкань. Привюз нас там, входиме на подвірья, а тота Мария Цеклиняк вылетіла надвір, як виділа, же мы идеме, тай кричит на цілый голос, же "нье вольно тутай входзіць". Я єй гварю, же ся єй никто не звідує, ци вольно, бо до ней не идеме, жебы не была в страху.
Посідили сме пару дни в одном пустом помешканью, а за тот час глядали помешканья по селах. Але там ничого сме не нашли и зостали сме ту уж четвертый рік. Я достала роботу в фабриці щіток, и так позостаю при той роботі. Зараблям середньо: не найменьше и не найвеце, бо мое здоровье планне, то не даст мі дуже заробити.
Ту климат барз тяжкий, нашы люде хворіют на сердця, а в осени и в зимі ріжны хвороты приходят. Зимы ту мокры, мало снігу, лем все ліє. Домы ту мурува-ны як в місті, так и на селі. На села к своим людям мало ходиме.
Сего року в маю были сме во Вроцлавском воєвудстві. Там кус ліпший климат. Там дуже лісов сосновых и лиственных. Люде як ту, так и там мают в надіи, же домів повертаме, хоц ту лекше ґаздам робити, істи єсть дост, але никого нич ту не тішит.
Во Вроцлавском воєвудстві мы были на весілю у Ивана Ковальчика. Отдавали дівку, то просили вшиткых ганчовянов, якы суть в Польші, и всі ишли радо не про то, жебы істи весільный хліб, лем про то, бо хотіли одны другых видіти. Декотры ся ту ище не виділи, а уж четверте літо минуло, як сме ту. Мы ся там так сердечно витали, як и вы в Америці, як ся на Русаля посходите. Але пак тяжко ся было розыйти.
На весілю співали по свойому. А істи и пити было аж задуже и такы присмакы, якых дома и ксьендзу не могли дати.
Мы обышли всяди по всіх ганчовянах. Всяди ся скаржили, же им ту нездорово. Села ту барз малы, котре найменьше, то 15 хиж. Суть ту ище німці. Я часто позерам на них, який то народ. Они рослы, але найвеце меже ними сухых, тонькых людей.
Ту ся дуже не сварят, и барз мало чути, жебы ся дакто с дакым бил. О крадежах тыж мало чути, бо як бы дакто дашто вкрал, то не лем до арешту всадят, але го фотографуют и дадут до газет, же такий и такий злодій тоту або другу річ вкрал.
Мы ту в місті маме ріжных сусідов. Суть полякы, німці, литвине, мадьяры, білорусины. Кус дальше суть украинці. Каждый бесідує по свому и жиют в згоді. Ту забава кажду неділю. Дуже часто на кошт державы идеме до кина, найвеце на русскы фильмы, бо в России такы гарды укладают, што всі хвалят. И словацкы фильмы гарды, веселы. Перше нам высвітлювали американскы фильмы, але люде мало ходили, бо не любили.
Часто ходиме за місто на потягову дорогу, бо там все ідут русскы до Берлина и з Берлина до Москвы. Коли их виджу, то все веселы, сміются, співают, або грают на гармонии. А такы хлопы, як дубы. Росту середнього, але сильны, плечисты. Деси такы приємны, с хоцкым будут бесідувати, им каждый чловек свій, нема чужого. Часом ідут автом через місто, то станут, а діти к ним раз-два, наоколо их обстанут. Они им нич не гварят, лем с ними бесідуют.
Теперь єсть ту дуже русскых книжок. Летчикы, офицеры и просты воякы описуют свое житья, описуют за війну, як воювали, и за далекы край, кади ходили. Барз радо читаме такы книжкы. А барз туні тоты книжкы, можна купувати.
Теперь ту кінчатся жнива. Ходили сме всі послі роботы в фабриках на пару годин на жнива. Зберали сме снопы и клали в стїжкы. Машинами поорют, посіют, покосят, а снопы росказали вшиткым идти зберати, кто хліб іст, то сме ходили и зберали. Добре, же ся гарде вродило.
Недавно сме подписували пожичку на розвой Полшы, то даєме каждый місяц покус, поки не выровнат каждый своє, скилько подписал.
Мене ся звідували, ци подпишу пожичку. Гварят мі, же то для нашой "Польскы людовой", Я стою при столі, за столом сідили керовник фабрикы и якысий з Варшавы, и так им повідам: "Мі Польска людова нич доброго не зробила. Мала єм дом, поле и ліс, то мя выгнали и всьо мі забрали". Они смотріли на мя, але нич на то не отповіли. А пак зас гварят, ци подпишу дашто, ци ніт, же то не мушено, лем з доброй волі роботника. Гварю, же подпишу, бо што ту было робити?
Моя місячна выплата есть от 650 до 800 злотых, а другы меньше мают, и так дали, то бы на мя злы были. Нам ту роботу міряют або важат, то не все еднако выробиме, бо материал не все добрый. Кто ма моцны рукы, звинны пальці, то заробит веце, Мают и по 1000 злотых місячно. Иншы зас слабшы в роботі, то выробит по 400 и по 500 злотых на місяц.
За нашы горы и села нич ту не можу описати, як там теперь єсть, бо ище не былам видіти. Але повідают люде, же барз вовкы и свиньи ходят.
Привіт читателям, а світу МИР.
Мария Тима.
Август 1951 року.

Karpato-Ruskyj Kalendar, Yonkers, NY. 1952



Icon Return to Lemkos Home Page

Document Information

Document URL: http://lemko.org/selo/hanczowa/tyma.html


E-mail: walter@lemko.org

Copyright © LVProductions, Ltd.

Originally Composed: November 13th, 2002
Date last modified: